Звезды под ногами

— И что? Обнулишь такую роскошную отмазу ради какого-то спора?

Жанка пожала плечами, свернула экран и сунула школьный комм в портфель, громко щелкнув магнитным замком. Но отвязаться от Маськи было не так-то просто.

— Тебе ведь тогда и на другие практики летать придется! И не только на астероиды! Ты была на Базовой? А я была! Там такая гадость и грязь, и дождь все время идет. Я бы сама попыталась изобразить что-нибудь, лишь бы туда не лететь, да только кто поверит, я-то ведь уже столько раз летала… Нет бы в самый первый раз сообразить… Но ты-то умная! Ты сумела! Я бы полжизни отдала за такую отмазу! Так зачем же теперь, из-за какого-то дурацкого спора… А Пашка – он дурак, конечно, но добрый, повопит и забудет. Может, уже забыл!

Жанка еще раз пожала плечами. Вздохнула. Маська просто так не отстанет.

— Зато я не забыла. Он поймал меня на слабо. Как маленькую. – Жанка улыбнулась. Она умела хорошо улыбаться. Так, что даже Маська отстала, протянув напоследок разочарованно:

— Ну, ты и дура!

 

 

Вообще-то, это был еще вопрос, кто кого и на чем поймал. Во всяком случае, первой слово «Слабо» произнесла сама Жанка.

Это было вчера, после отбоя, когда они почти что всей группой сгрудились в смотровой у огромного окна. До практики два дня, какой уж тут режим? А сегодня еще и Хайгон проходит через край метеоритного потока, и синоптики обещали красивый звездопад. Девчонки, конечно же, разахались и собрались непременно смотреть такое чудо. Пашка тоже решил сходить – а че в спальном блоке торчать, если все в смотровую ломанутся? Звезды, как обычные, так и падающие, были ему неинтересны, но присутствие в тесном пространстве большого количества девчонок, да еще и при выключенном свете – дело совсем другое! Темнота, теснота, красота, чьи руки? Какие руки? Ах, эти руки… да с чего тебе померещилось, нужно больно, просто дорогу нащупываю…

Но вечер не задался с самого начала. Во-первых, Жанка села на широкий подоконник. А Пашка был уверен, что к окну она не пойдет, она звезды тоже терпеть не могла, что он, не видел, что ли?! Всегда морду кривила, словно тухлый лимон жует, если классная свою вечную песнь заводила. Или стихи свои любимые читала, про плевочки. Стихи Пашке нравились – правильные стихи, плевочки и есть. Он как-то, еще в младшей группе, нажевался светящейся резинки и обплевал ею прозрачный потолок в переходе между корпусами. И пол тоже обплевал, хотя он и непрозрачный был. Красотища получилась! Идешь – а у тебя под ногами звезды. И над головой тоже звезды, но это дело обычное, а вот чтобы под ногами… Причем – свои звезды, личные.

Кончилось скверно – ухо надрали и заставили оттирать. Директриса тогда как раз новомодную теорию о стимулировании правильной реакции болевым рефлексом на практике проверяла, так что уши драли за все подряд. Вот тогда-то Пашка звезды и невзлюбил – и те, которые над головой, и те, которые под ногами.

А Жанка их не любила просто так. Значит, толкаться у окна ей незачем. А если не пойдет она к окну, то вариант остается только один – кожаный диванчик в углу. Вот Пашка его середину заранее и оккупировал, развалившись с комфортом и руки на всю спинку раскинув. Теперь на какой бы край Жанка ни села – все равно окажется в пределах досягаемости.

Да только вот не угадал Пашка — она к окну пошла. Правда, села на широкий подоконник спиной к пластстеклу. Но все равно – обидно. Если самой неинтересно – зачем других-то обламывать?

Кто первым завел разговор о Станции, Пашка не слышал. В комнате было достаточно шумно – девчонки регулярно ахали и ойкали, парни похохатывали и отпускали шуточки, да и сам Пашка отвлекся. Он тогда как раз очень удачно прижал Линку, усадив ее к себе на коленки, и теперь удерживал, пресекая ее попытки встать, и при этом как бы случайно задевая руками то за одну, то за другую интересную выпуклость. Линка взвизгивала и подпрыгивала, как заведенная, все коленки своей задницей оттоптала, попробуй тут что расслышать. Но, очевидно, какой-то разговор о Станции все-таки был, потому что Жанка вдруг сказала, что все равно там – самый большой экран. И если уж кому-то так приспичило смотреть на эту гадость, то стоит делать это только оттуда. Ни с самого Хайгона, ни даже с Пояса Астероидов так ты их не увидишь.

Слова Жанки Пашка услышал отчетливо – по какому-то хитрому закону природы получалось так, что ее слова он всегда слышал отчетливо, даже когда говорила она негромко и в шумной комнате, вот как сейчас, например. И сразу же захотелось сказать что-нибудь наперекор. Но его опередили.

— Ха, много ты чего увидишь изнутри диагноста!

Это, конечно же, Макс. Он прав – попасть на Станцию можно, лишь подцепив какую-нибудь космо-чумку, а тогда тебе уже будет не до звезд. Ну или лаборантом, но там допуск с двадцати одного года, и отборочные тесты такие, что с Пашкиным средним баллом лучше и не думать. Жанка бы прошла, у нее балл один из самых высоких по интернату, только ей это неинтересно.

— Слабо? – спросила вдруг Жанка. В Сторону Макса она так и не посмотрела, просто так слово кинула, ни к кому конкретно не обращаясь. Но Пашке почему-то показалось, что это она его спросила, Пашку.

— Мне – не слабо, — ответил он, отпуская Линку, которая в тот же момент по непостижимой девчачьей логике передумала вставать и завозилась на его коленях, устраиваясь поудобнее. Но Пашка уже забыл о ней. На его глазах происходило невиданное – Жанка предлагала пари. И какое пари…

— Мне-то не слабо… Но ты-то ведь — не ответишь.

Все знали, что у Жанки есть справка, и на практику она не летает – никогда, с самого первого класса.

Все также знали, что справка эта – фальшивая. Но на Жанку не обижались – на нее вообще невозможно было обижаться.

— Ну почему же… — сказала Жанка после короткой паузы, когда Пашка уже был готов засмеяться, сморозив какую-нибудь глупую шутку про инвалидов, Жанка любила такие шутки в свой адрес, можно даже сказать, коллекционировала. – Я отвечу.

Она легко соскочила с подоконника, подошла и стиснула холодной ладошкой пашкину руку. Кто-то разбил. Хлопнула дверь – Жанка умела очень быстро двигаться, когда хотела, конечно. Кто-то присвистнул. Кто-то сказал: «Ну, дела… а практика будет ниче так». Кто-то возразил: «Не, не успеет подтверждение получить, там же столько анализов!», разгорелся спор. Про звезды все как-то сразу позабыли. Пашка встал, растерянно озираясь. И вздрогнул от вопля Линки – та орала уже всерьез, больно припечатавшись задницей об пол. Про то, что она сидит у него на коленях, Пашка тоже как-то совсем забыл.

 

 

 

Легкий и какой-то деликатный стук в дверь оторвал Теннари Хогга от кроссворда.

— Входите! — крикнул он, улыбаясь заранее, потому что знал, кто именно стоит за дверью: так осторожно и деликатно умел в интернате стучаться лишь один человек, а до практики оставалось всего два дня.

Жанка аккуратненько закрыла за собой дверь, приветственно качнула челкой — и замерла, накручивая на пальчик светлую прядку. Этакая девочка-пай с картинки. Улыбка ее была хитроватой и чуть вопросительной.

— Здравствуйте, Теннари-сан…

Его забавляло ее упорное стремление видеть в нем сенсея, несмотря ни на что — ни на то, что сама она ни разу не была на тренировке, ни на то, что здесь, в общем-то, у него совсем иные обязанности, ни на то, наконец, что сам Теннари никогда не претендовал на предков из Рассветной Конфедерации.

— Заходи, заходи, — ответил он сразу же на невысказанный вопрос, — Печенье хочешь?

— А калорий в нем много? — спросила достаточно озабоченно, но глаза смеялись. С ней всегда так — никогда нельзя быть до конца уверенным, всерьез она говорит или прикалывается.

Славная девочка.

— Как говорили древние, в присутствии врача – все не вредно. Никакой химии, никаких суррогатов и красителей, мама-Таня пекла чуть ли не в натуральной микроволновке.

— О! Если Мама-Таня, тогда я, пожалуй…

Чай тоже был натуральный. Хороший такой, классический желтый чай.

Чашки, правда, для подобной роскоши подходили мало — обычные, интернатские, из небьющегося мутного стекла. Печенье приятно хрустело на зубах почти что настоящим маком.

— Будешь еще?

— Буду, спасибо, — она еще похрустела печеньем, — Но вообще-то я по делу.

— Ага, понимаю, — Теннари подмигнул.

Девочка приятная и серьезная, не то, что некоторые. Профессиональная память подсказала услужливо — за последний год всего две справки, на четыре дня и неделю. Не так уж и много по сравнению с прочими, почему бы и не помочь, если ребенку отдохнуть захотелось?

— Мне так кажется, что у тебя вирус. Какой-нибудь. При вирусном заболевании, кстати, часто не бывает внешних симптомов, даже температуры. Ни кашля, ни насморка. Очень коварные они, эти вирусы, и недельки на две я бы прописал тебе домашний режим.

— Да нет, Теннари-сан, я здорова.

Теннари фыркнул, посмотрел насмешливо.

— Ты в этом абсолютно уверена?

Она подумала. Вздохнула с сожалением.

— Уверена. Дел слишком много. Теннари-сан, я к вам по поводу практики…

— Анечка, я бы на твоем месте по поводу практики вообще перестал волноваться! У тебя же белый билет по подозрению, а переатестационная комиссия будет только при распределении. Еще пару лет можешь спать спокойно – никакая практика тебе не грозит.

— Теннари-сан, я как раз об этом и хотела попросить…

Теннари подавился печеньем.

— Анечка, ты… серьезно?..

— Теннари-сан, подумайте сами, с психологической точки зрения вряд ли рационально отрывать ребенка на целых три месяца от коллектива… У меня сейчас трудный возраст, Теннари-сан, переходы там всякие… На таком этапе три месяца — это очень много… А вдруг неопытные педагоги меня в ваше отсутствие сломают как личность? Или озлобят? Между прочим, большинство подростковых суицидов приходится как раз вот на такие переломные моменты, я смотрела статистику…

— Анечка! — Теннари восхищенно всплеснул руками, — Твой шантаж просто великолепен! Но как же быть с тем приступом?

— Теннари-сан, но ведь тогда не проводили глубокой проверки… Может, и не было у меня никакого приступа? Отравилась консервами — и все?.. А?

Она улыбалась. Хитренько так.

Ха!

Конечно же, он не проводил контрольной проверки. Потому что отлично знал, что нет у нее никакой космо-чумки, симптомы нулевой стадии сымитировать — это ерунда, это любой ребенок справится, догадается ежели. Он прекратил все тестирования, как только узнал, что это именно она запрашивала в информатеке файлы спайс-медицинской энциклопедии.

Он восхищался этим чудным ребенком уже тогда.

— Очень надо?

Она вздохнула.

— Очень-очень!

— Лады, — он хмыкнул, — Считай, что ты уже в списках. Предохраняться не забывай. Да, и — познакомишь потом как-нибудь, ладно?..

Она растерялась. Открыла рот, поморгала.

— Ой, а как… А откуда вы?..

Теннари засмеялся.

Забавно, но каждое поколение в этом вопросе почему-то именно себя считает

Первооткрывателями. Словно самих их родители из пробирки достали.

 

 

——

 

 

 

Разместить почти полторы сотни человек от десяти до пятнадцати лет отроду в тесном помещении рейсового шатла — это работа не для слабонервных.

Тем паче, что практически все полторы сотни желают сидеть не иначе как у иллюминатора, а попытка усадить их куда-нибудь в другое место вызывает не просто бурный протест, а прямо-таки шквал негодования, а кто-то уже успел подавиться жевательной резинкой, а по салону носится ошалевший от новой обстановки недоксют с привязанной к левому хвосту консервной банкой, а кто-то засунул голову под кресло и там благополучно застрял и теперь громкими паническими воплями информирует об этом факте окружающих, а кто-то просится в туалет, а кто-то уже сходил, и теперь пытается кинуть в кого-нибудь памперс, а прибежавшая из второго салона милая девочка мило ябедничает на тихо дерущуюся в уголке парочку, да еще и старшей воспитательнице становиться плохо с подозрением на приступ псевдочумки…

Удовольствие ниже среднего. И времени занимает немеряно.

Пристегивая ремнями к креслу последнюю орущую и брыкающуюся малолетнюю неприятность, Теннари в очередной раз мысленно клялся, что больше уже никогда и никому не даст себя соблазнить никакими повышенными командировочными. Как, впрочем, регулярно клялся сам себе все последние годы.

Проходя к своему креслу в конце второго салона, он заметил Пашку и вдруг вспомнил, что за все время этого посадочного светопреставления ни разу не видел Анечки.

Это почему-то его несколько обеспокоило.

— Павел, ты не видел Жанну?

Пашка прижал палец к губам и показал глазами в угол. Теннари настороженно посмотрел туда, готовый к любым неожиданностям, увидел знакомый свитер, плечо и светлый затылок. Анечка спала, отвернувшись к борту. Беспокойство отчего-то усилилось.

— Ей плохо?

— Она спит… Устала просто Просила, чтобы не будили… А у вас к ней что-то срочное?

Пашка явно заразился от Теннари беспокойством. Не дело это — детей пугать.

Теннари усилием воли согнал с лица настороженно-подозрительное выражение, покачал головой. Пошел дальше.

Девочка просто устала, чего тут такого? Да и Пашка не из тех, что устраивают подобные мелкие пакости… Во всяком случае — только не Анечке, он о ней так трогательно заботится. Вполне возможно, это именно из-за него… Впрочем, ладно — это их дела…

Вот только тревога не проходила.

Может быть, дети здесь не при чем, а все дело во вчерашней краже из медотсека?..

 

——

 

Каникулярная практика — удовольствие ниже среднего на порядок.

И если вы так не считаете — то, значит, вы ни разу не принимали активного участия в ее проведении, а если и принимали, то в том юном и нежном возрасте, когда главной заботой оставалось протащить на борт заказанного катера вопреки бдительному надзору зануды-преподавателя что-нибудь, этим самым занудой к проносу на борт категорически запрещенное…

Полторы сотни прыгающих, бегающих, никак не желающих садится на свои места и галдящих так, что начинает уже через пять минут казаться — не полторы сотни их тут, а полторы тысячи как минимум! — детишек самого вредного возраста (недостаточно взрослых, чтобы перебеситься и заняться вплотную проблемою взаимоотношения полов, но и недостаточно мелких, чтобы ограничивать свой репертуар пакостями относительной безвредности) обеспечат вам головную боль с гарантией уже через полчаса. И ваше счастье, если во время пути дело ограничится лишь парой-тройкой потянутых сухожилий, полудюжиной сломанных ручек всяких там переключателей или выковырянных кнопок, а для колорита и букета — обязательным обнаружением истеричной личности с чумкоподобными симптомами.

Короче — удовольствие то еще.

Как там у классика? Пожар в борделе во время потопа…

На астероидах — тоже не сахар, но все-таки утрясается как-то, в норму приходит. Любой преподаватель с опытом вам это скажет, в каникулярной практике главное — это пережить доставку.

Желательно, никого не потеряв…

Хм-м…

В обоих смыслах этого слова.

И если вы полагаете, что все эти истории о детишках, свалившихся в рабочую зону реактора или заблокировавших своим несколько обуглившимся тельцем систему жизнеобеспечения, или выдравших кусок проводки этой самой системы для плетения из разноцветных красивеньких проводочков браслетика-фенечки, или нажавших кнопочку аварийного катапультирования только потому, что на ней была сложноломаемая решеточка, или там еще какие-либо подвиги совершивших — всего лишь пилотские байки, то вы, очевидно, совсем не знаете современных детей. Детей, которые целый год готовятся к шестичасовому перелету основательнее многих террористов-профессионалов.

Трудности начинаются задолго до самого полета, поскольку невероятно сложно найти экипаж, согласный подвергнуть свой корабль подобному риску.

Теннари детей знал хорошо.

Во всяком случае, гораздо лучше, чем хотелось бы. И намного, намного, на очень много лучше, чем необходимо для внутреннего спокойствия.

Неспокойно ему сегодня было.

Очень неспокойно…

Шел уже пятый час полета, самый напряженный период позади, можно бы и немного передохнуть – но беспокойство засело прочно рядом, и никуда не собиралось уходить.

Бдительным взглядом Теннари прошелся по рядам, фиксируя, анализируя, делая выводы и отметая их как не грозящие немедленной катастрофой.

Макс упорно ковыряется с тетрисом, но это не страшно с тех самых пор, как полчаса назад у него отобрали миниатюрную драйв-йотку — очень вовремя отобрали, надо сказать, он уже умудрился влезть в программу полета и даже, кажется, взломал первую линию защиты, умненький мальчик. Но без приставки — практически неопасен, его игрушка автономна и замкнута, проверяли.

Вик и Тимоти опять притихли. Подозрительно так притихли. Но тревогу это затишье вызовет  лишь минут  через двадцать. Если, конечно, до этого времени они не подерутся. Действительно опасным может оказаться лишь то, что заставит их мириться друг с другом долее получаса. В прошлом году они как-то затихарились почти на два часа, никто вовремя внимания не обратил. Ой, что потом было!..

Элен и Стив.

Ну, тут можно не волноваться до тех пор, пока их безотказно снабжают комиксами и поп-корном. Интересно, можно ли отравиться попкорном?

Энди и Чак тоже заняты весьма активно. После того, как у них последовательно отобрали атомную зажигалку, кремниевый пистолет, пузырек с бензином, пять таблеток сухого спирта, лазерную микродрель, музейные спички и даже увеличительное стекло, они усердно и старательно пытаются добыть огонь с помощью трения. Еще минут на тридцать, как минимум, это их займет, а потом придется вмешаться и отобрать… Что именно отобрать? А вот то именно, что они надыбают к тому моменту, пироманы несчастные, то и отобрать.

Кто там у нас еще из возмутителей спокойствия?

Пит? Ну, сегодня счастливый день — Пита можно исключить. Пит спит. Что наводит, правда, на размышления — а чем это, собственно, Пит ночью так усердно занимался, что дрыхнет в таком гаме? Тревожные размышления…

Впрочем — все может быть гораздо тривиальнее — кто-то же вчера грабанул аптечку, утащив среди кучи непонятно зачем взятого и пачку вполне понятного снотворного. Милая шуточка, хотя Пит, продрыхнув весь перелет, наверняка ее не оценит.

Анечка тоже спит.

Хм-м?..

Анечка и Пит?

Бред!

Хотя…

Кто их разберет, современных правильных девочек?

Может быть, такой круторогий кретин для них — самое то.

Так, кто у нас дальше?

Люси.

По тому, как она хитро поблескивает глазками, сразу ясно — сцинка уже успела кому-то подсунуть. С минуты на минуту жди оглушительного визга. Но особых неприятностей тут не ожидается — сканер точно показал, что сцинк не боевой, совсем еще крошечный, только-только из яйца. Надо будет опять поговорить с леди Эл, сколько можно дарить ребенку такие опасные игрушки. Впрочем, этот, судя по размеру, скорее из рода украшений, а не телохранителей. Но сути это не меняет…

— Сандер, Сандер, у Вики чумка!

Визг Тимоти перекрыл общий гвалт. Он стоял в дверях туалета и отчаянно махал руками. На секунду все замерли, уставившись на Теннари тремя сотнями глаз, а потом засуетились в два раза лихорадочнее, пытаясь освободиться от страховочных ремней и немедленно посмотреть на столь интересное зрелище. Даже Пит проснулся, моргнул ошалело.

— Тихо! — рявкнул Теннари, мгновенно пресекая бурную деятельность. Добавил спокойно:

— Всем сидеть на своих местах. Кто встанет — сделаю профилактическую прививку.

Неторопливо прошел к туалету.

В чумку он не верил.

Нет, не то, чтобы вообще, но именно сейчас – ни на грамм.

Ну какая там чумка, о чем вы?! Да будь это правдой, фиг бы Викки до туалета добежала, не до того бы ей было. И визгу тут было бы гораздо больше, и паники, и воплей. Взрослые тренированные десантники — и те орут, как резаные. Видел он это дело. Дважды видел. Потому и не торопился.

Так и есть — стоит, согнувшись над раковиной. Стояла бы она, будь у нее даже первая, даже намек на первую стадию! Ручки теплые, глазки красные, мордочка перемазанная, заплаканная. Укол успокоительного и умыться холодной водой — вот и все, что ей надо.

— У нее правда чумка? — Тимоти застыл в дверях, глаза испуганные. Среди детей упорно циркулируют слухи, что это заразно.

— Меньше всякой дряни жрать надо.

После успокоительного Викки больше не рвало, она лишь плакала, тихо поскуливая. Но Теннари решил проявить безжалостность и желудок ей все-таки промыл. Это заняло какое-то время и немного отвлекло.

Но тревожный осадок остался.

Позже, сидя в своем кресле и в любую минуту ожидая какой-либо каверзы от Элен или Стива или хотя бы оглушительного визга той, которая вот-вот обнаружит у себя в кармане живого сцинка, он краем сознания попытался разобраться, что же такое не понравилось ему в салоне. Попытался без особой надежды, так, от нечего делать.

И неожиданно понял — что.

Анечка так и не проснулась.

Ни от воплей Тимоти, ни от общего галдежа, ни от его собственного крика. Даже Пит проснулся, а она — нет.

Нахмурился. Еще одна шуточка? Но чтобы с Анечкой… Да нет, не то тут что-то, не из таких она, над которыми кто-то может подшутить…

Еще ничего не понимая, но уже предчувствуя крупную неприятность, отстегнул ремень и стал выбираться из узкого кресла.

И тут его накрыло.

Крик не был похож на человеческий.

Совсем.

Начался он с полузадушенного хрипа, перешедшего в вой, и завершился пронзительным металлическим визгом. Прервался на пару секунд, и снова завибрировал на одной ноте — высокой, режущей уши.

Исчезли все остальные звуки — шум двигателей, общий галдеж, гул крови в ушах, чьи-то вопросы, остался лишь  этот вой.

За этот вот вой ее и прозвали чумкой,  непереносимость пространства, космоаллергия, коллапс нервной системы, ощутившей за тонкой переборкой бесконечную пустоту… это врожденное, это не лечится, можно оглушить себя наркозом или ударной дозой снотворного до полного бесчувствия и на какое-то время сгладить симптоматику, но это не лечится! И как только наркоз отойдет…

Теннари продирался по проходу, путаясь в чьих-то ногах, он бежал, но ему казалось — еле полз, и уже знал, что поздно, поздно, никто не повернет назад, а если бы и повернули — глупо, прошли уже больше половины пути, так и так выхода нет, только вперед, а это как минимум — три часа, не всякое сердце выдержит, он знает, он видел, дважды видел, тренированные взрослые десантники, и те…

Ее выгнуло так, что затылок почти касался пяток. Глаза белые, на

прокушенных губах — розовая пена. Лимфатические узлы увеличены, ледяные пальцы сведены судорогой — картина почти классическая.

Он успел еще удивиться, что ее не рвало, и одновременно обрадоваться, что соседние кресла пусты…

 

 

 

Здесь тоже звезды были под ногами. Мелкие такие, хрупкие, наступил ботинком – и нету звезды. Шустрые живые звездочки, гордость Астероидов. На Хайгоне светлячков нет.

И на Станции тоже нет. Откуда там светлячки?

А вот звезды под ногами там тоже были. И там можно было на них наступать ботинком, что Пашка и делал с большим удовольствием.

Эти звезды были врагами – они сделали больно Жанке.

С каким бы удовольствием Пашка их раздавил тяжелым ботинком. Или хотя бы отковырнул ногтями с прозрачного  пластиката – все, до единой! Как те, в детском саду, которые сам же и наплевал. Только эти звезды сколупнуть было невозможно – они были где-то там, с другой стороны, до них не дотянуться. И оставалось только давить их ботинком – просто, чтобы не видеть.

И не понимать…

Когда Жанку утаскивали – обколотую, зафиксированную в спецзахватах носилок – она повернула голову, нашла Пашку глазами и ухмыльнулась. Почти подмигнула. Она уже снова уплывала в беспамятство, и глаза теряли фокусировку, но Пашка мог голову заложить – это было осознанное движение! Не остаточная судорога, не рефлекторное сокращение перенапряженных мышц — она на самом деле ему ухмыльнулась. Как сообщнику…

На Станцию пустили лишь Теннари, Пашка стоял в переходном тамбуре. В салоне рыдала Маська, некрасиво размазывая по щекам вроде бы неразмазываемую тушь, спрашивала непонятно кого: «Ну что за подлость, а?! Ну что за подлость такая…».  Линка шепталась со всеми по-очереди, многозначительно выпучивая глаза и мелко тряся головой. Макс ходил гордый – как же, ведь именно он не растерялся и первым вспомнил про Станцию. Кто-то сказал про карму. И про то, что дошутилась. Нельзя, мол, такими вещами и так долго, и во всякой шутке есть доля шутки. И что, будь она умнее – давно бы прошла контрольные тесты и получила бы свой белый билет на полных правах. И все бы про себя знала, и не пугала бы людей, а то вон, Теннари аж серый был, когда ее увозили…

Они рассуждали с такими умными мордами и с таким знанием дела, что Пашку даже затошнило. Вот и стоял он тут, в переходном тамбуре, и давил ботинками звезды на прозрачном полу – все лучше, чем там сидеть и выслушивать.

Потому что эти, в салоне, ставшие вдруг чужими — они только думали, что знают. А вот Пашка на самом деле знал.

Это именно он вскрыл интернатовскую аптечку. И кое-что оттуда вытащил – кое-что такое, что нельзя получить по обычной доставке.

Не для себя, конечно – ему такая дрянь на фиг не нужна. Просто Жанка попросила. А если тебя просит Жанка – отказать невозможно. Ну, во всяком случае, Пашка вот точно отказать не мог. Хотя и огорчился сильно – было странно и неприятно даже думать о том, что Жанка может загонять себе в вены какую-то дрянь. Настолько неприятно, что он даже названия запомнил. А потом не поленился и залез в информаторий. И долго копался.

И почти ничего не понял, конечно. Слишком уж там было много всяких специальных медицинских слов. Но главное уяснил – не наркотик это. Что-то там было про выстилание стенок сосудов изнутри. Или укрепление их, какой-то витаминный комплекс ударного действия… что-то про стволовые клетки еще. Или про зародышевые? Главное, что про наркотики там ни слова не было, и в реестр ограниченных к применению оно тоже не входило. Просто какая-то редкая медицинская штучка, и все. Вряд ли может быть слишком уж опасной, если имеется в стандартной интернатовской аптечке. Надо Жанке – ну, значит, надо. Достанем, делов-то.

Антиблюйки она уже перед самым стартом пила, вялая такая, заторможенная, на себя не похожая. Он еще удивился, что две упаковки выпотрошила, обычно одной-двух капсул вполне хватает даже взрослому. А потом добавила еще что-то из безыгольного иньектора – и попросила не будить.

Все она про себя знала. Давно уже. Потому и подготовилась заранее.

 

Сколько ей было тогда? Шесть? Нет, наверное, даже меньше шести, первую практику проходят как раз перед школой.  Ей тогда повезло – Пашка потом отыскал тот случай во внутреиинтернатовском новостном архиве. Несколько малолетних дур перед самым полетом отравилась какой-то домашней экзотикой. Проявилось почти сразу после старта, на орбите их ссадили, накачали лекарствами и отправили вниз. На всякий случай всем, конечно же, поставили нулевую под вопросом – с переаттестацией по достижению совершеннолетия. Или раньше – при изъявлении желания. Обычная процедура, все и везде так делают.

Три мелкие дуры оказались дурами как есть, потребовали переаттестацию через месяц. И получили ее. И потеряли великолепную отмазку от всех внепланетных практик – ну, дуры, что с них и взять? Четвертая ничего требовать не стала – и билет сохранила. И приобрела репутацию умненькой и расчетливой девочки, которая далеко пойдет. И улыбалась потом, отвечая этой загадочной улыбкой на все подначки по поводу мнимой ее инвалидности. Как же она могла улыбаться – потом, как она вообще могла улыбаться, ведь она-то – знала…

А еще она знала нас – вот что подумал Пашка, когда Теннари вернулся и погнал его из стыковочного тамбура обратно в салон. Она знала нас – и она нас боялась, думал Пашка с какою-то странной отстраненностью оглядывая сочувственно шушукающихся одногруппников. Вот именно этого и боялась, этих сочувственно-снисходительных рож, этих самодовольно-жалостливых взглядов, пересудов вот этих. «Ах, она, бедненькая, ах, она несчастненькая! Ах, как же ей не повезло!»

Наверное, она тогда и выдержала-то только потому, что рожи эти как наяву увидала. И решила – нет уж! Не будет вам такой развлекаловки. Обломайтесь. Можете считать ее ленивой, продуманной и слишком умной или, наоборот круглой дурой – можете считать ее вообще кем угодно. Только вот инвалидом – шалишь.  Не можете. Не позволит.

У нее было почти три месяца до их возвращения, чтобы все обдумать. И выбрать линию. И вести себя потом так, словно ничего не произошло. Чтобы никто ничего не заметил.

И никто ничего не заметил. Не обратил внимания даже Пашка, а он ведь ее знал, сколько себя помнил, говорят, даже в яслях капсулы рядом висели. Она изменилась тогда – а он не заметил. Раньше из имитатора неделями не вылезала, а тут как обрезало. Понятно, для нее это не игра была, тренировка на будущее. Тренировки  стали не нужны – зачем, если все равно при первой же проверке коммисуют вчистую, какой уж тут пилотаж.  Но это сейчас понятно, а тогда мимо прошло. Она ведь пилотом стать хотела тогда — а кто, скажите, не хотел? Пашка и сам хотел, только вот в имитаторе штаны протирать лень было. Помнится, он даже обрадовался тогда, что Жанка повзрослела и перестала маяться дурью. А она просто линию поведения такую выбрала. И держалась ее. Одна. Все эти годы…

Вы кого сейчас друг другу инвалидом называете и кому сочувствовать смеете, идиоты? Да она сильнее любого из вас! И здоровее! Она вырвалась из такой ловушки, о которой вы даже и представления-то не имеете! Вы бы не смогли – никто из вас. Я бы сам первым не смог. А она – сумела. Не зря же весь последний год так налегала на биохимию. Придумала выход, поймала меня на слабо, чтобы все показалось естественным  и вы не догадались раньше времени, испортив все своими догадками – и сумела.

Потому что ее тянуло туда.

Потому что зачем-то ей было это нужно – увидеть звезды не только над головой.

И если уж она сумела добраться до Станции – то фиг ее теперь остановишь.  Найдет способ. Придумает что-нибудь. Один раз почти что справилась, только дозу немного неверно рассчитала – ну так теперь рассчитает точнее, опыт есть. Пашки, правда, больше нет под рукой, чтобы взломать какую-нибудь аптечку, ну да Жанка и на этот случай что-нибудь придумает. Она умная.

А со звездами мы еще разберемся. Что у них там за сферы всяких Шварцев и прочие фиговины…

Пашка вздохнул, привычно развернул комм на коленях и полез в местную сеть – на физмате у него была своя страничка, как и у любого постоянного посетителя. Вот уже третий день он пытался разобраться с черными дырами.

Получалось не очень.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s